Дарования Прикамья

Распопин Никита Сергеевич

Волшебный ил

Сказка

В Пермском царстве, в Уральском государстве жила-была семья водная: матушка Яйва, река полноводная да неспешная, супруг её верный — владыка вод уральских, подземных Ящер-змей, и дочурка их — речка Вильвушка. Крепкая семья была, красивая. Матушка Яйва — работящая да пригожая, батюшка, Ящер тоже видный — с хвостом длинным, извилистым, переливчатым, то серебром блеснет, то лазурью. Оттого наши речки вьются да сверкают синевой, что роднёй ему все приходятся… Да это просто к слову пришлось, а сказка-то дальше тянется…

Росла у них Вильвушка на радость родителям, души они в ней не чаяли. Обладала она голосом волшебным, чистым, как горный хрусталь. Очень любили отец с матерью вечерком втроем посидеть, да не одни, а с гостями разными. За чаем с крендельками да пряниками слушали гости песни дивные и сказки из уст волшебных Вильвушки.

Росла наша речушка не по дням, а по часам. Маленькая озорная хохотушка красавицей стройной стала, статной, синеокой. Настала пора замуж Вильве выходить. Прознали про голос её дивный и

 

красоту неземную принцы заморские. Оседлали коней быстрых своих, да в царство Пермское поскакали, свататься. Но опоздали. Сердце Вильвушки уже занято было парнишкой соседским, Кизелом озорным. Так и сказала дочь родителям: «Ни на какие сокровища не променяю я любимого. Дороже он любых самоцветов… Один он мне люб — быстрый, чистый, проворный.» Не стали мать с отцом противиться выбору Вильвушки, да и свадьбу пышную вскоре сыграли.

Жили молодые в любви да согласии, душа в душу, и всё бы хорошо, да одна беда — деток у них так и не народилось. Реже и реже раздавались в царстве звонкие песни Вильвы. Грустными, протяжные стали её напевы. Всё чаще стала замечать Яйва мутные заплаканные глаза своей дочери. Не выдержало сердце материнское, сжалилось над кровиночкой своей. Собралась матушка-река Яйва в путь-дорогу дальнюю, неизвестную, к старому колдуну — морю Пермскому.

Старика того давно никто не видывал. Где он обитает — уж и знать то все перестали, лишь в легендах да сказках молва о нём сохранилась: что могуч он был да велик, чудеса творил, царством правил. А потом исчез, под землю спрятался, уснул сном старческим, глубоким. Обернулась Яйва каплями малыми, да через землю сырую вниз устремилась. Далеко она сочилась так, долго, из тысяч капелек лишь одна до старика добралась. Добралась, да глазам своим не поверила — ссохся колдун морской, одна соль он него осталась. Уж подумала Яйва, что зазря она такой путь проделала, столько капель понапрасну извела. Но очнулся колдун, воду почуяв, очнулся и спросил грозно: «Зачем пожаловала? По что сон старческий растревожила?»

Поведала Яйва ему о горе материнском, о беде Вильвушки, о том, что деток у неё нет. Зашептал в ответ колдун, заскрипел соляными пластами: «Иш-ш-шь ты, деток им подавай… Внуков, говориш-ш-шь, у тебя нет… Нет да и не будет! А как ж-ж-же им быть, коли вода в Кизеле уж-ж-ж давно на воду-то и не похож-ж-жа! Цвета оранж-ж-жевого, рж-ж-жавого, что старый гвоздь! А испить попробуй — кислая, что щ-щ-щавель... Как ж-ж-же тут ручейкам да родничкам народиться?! Знаю-знаю — не ваш-ш-ша то вина. Люди в том виноваты. Отравы ш-ш-шахтные в Кизел льют день и ночь. Даже рыбе невмоготу с-с-стало, померла рыба-то...» И умолк колдун, словно вновь на века уснул. Расплакалась Яйва, разревелась, как девчонка. А старик вновь заворочался, зашипел: «Не печалься, крас-с-савица. С-с-сам помочь я тебе уж-ж-ж не в силах, слиш-ш-шком стар я, да и вы слиш-ш-шком далеко. Но ес-с-сть у меня внучок необычный, беленький, с-с-с водой бирюзовой, какой с-с-свет ещ-щ-щё не видывал. Он в родне моей юродивым с-с-слывет, калекою, да вода-то у него и впрямь ос-с-собенная. Ты с-с-ступай к нему. Мож-ж-жет, о чём и договоритес-с-сь».

Обрадовалась Яйва, собрала свои капельки, да наверх из подземелья поспешила. А выбравшись от колдуна — кинулась по горам, по холмам внука его искать, то влево свернет, то вправо, через лес пробежит, поле обогнет. Уже и надежду потеряла. Да с Камой встретилась: «Не видала ли ты Камушка калеку юродивого с водой непрозрачною, бирюзовой? Дело у меня к нему важное…» — «Как же, — Кама ей отвечала, — вон он, у берега моего левого пригрелся, никому не мил, никому не нужен, вода в нем – отрава страшная…»

Не успела Кама это сказать, а Яйва уж к тому калеке бросилась, просит о помощи, молит его слёзно. Задумался калека, озадачился. Никогда с ним по-хорошему не говаривали, всё ругали да бранили. Воду его да берега хаяли, грязью обзывали. А грязь-то в нем была необычная, почти волшебная, цвета белого, вида странного. Жаль калеке стало мать безутешную: «Наверняка обещать тебе не стану. Но испробовать можно. Есть у меня ил волшебный, белый да вязкий. Попадая в руки человеческие, зелье это чудеса творит. Может, и воду в твоем Кизеле он очистит, а может — и нет. Дам тебе на пробу горстку малую. Но как только горсть та коснётся рук человеческих, ила волшебного в сотни раз больше станет. И поведать тебе людям надо бы, что без них вам с бедою не справиться. А вот как ты это сделаешь, злобой ли ненавистью, али добром да ласкою, тебе решать». С этими словами вручил калека Яйве шкатулку с илом волшебным. Отблагодарила его река, откланялась и домой поспешила.

Вернулась матушка-Яйва к дочери, рассказала ей о своих приключениях, о старце да калеке, об иле волшебном, и о том, что без помощи людской рекам с бедою не справиться. «Злобой и ненавистью не проникнешь в сердце человеческое, не заденешь струны его души» — отвечала ей тихо Вильвушка.

А на утро всё царство Пермское проснулось от песни звонкой да нежной. Замолкли все пташки-букашки, все птицы певчие и звери лесные. Вильвушка звенела, вложив в песню всю свою боль и любовь, веру и надежду, и звон тот стал не простым, а волшебным:

Нет ничего прекраснее на свете,

Чем видеть, как взрослеют наши дети!

Я так хочу стать самой лучшей мамой,

И нянчить синеглазый родничок,

Чтоб вырос он прозрачным, быстрым самым,

Чтоб путь его легок и далек!

Люди добрые, выходите!

Очистить Кизел вы мне помогите!

Неужели вам не жаль свои речки?

Не поверю я, что черствы сердечки.

Помогите нам заливисто журчать,

И дитя своё к груди  прижать…»

 

А люди, и стар, и млад, стояли не шелохнувшись. Жаль стало им реки родные, никого горе речное равнодушным не оставило. Даже взрослые детины слезы смахивали. Лишь умолкла песня волшебная, взмахнула Вильвушка рукой и крикнула:

Ил волшебный, разлетись!
И люда доброго коснись!
Чтоб хрусталём сверкали реки.
И стали чистыми навеки!!!!

 

Из ладоней её разлетелось зелье волшебное. И стали люди его ловить. Поймают — вроде бы немного. А лишь коснуться ладони людские ила белого — в сотни раз его больше становится. У каждого — помаленьку, а набралось этого ила столько, что не только Кизелу, но и другим речкам от хвори хватит. Не стал народ дожидаться следующего дня. Тотчас взялись за работу. За труд долгий и нелёгкий. Ведь не за один день, да не за один год отравил народ реки пермские. Сначала Кизелу помогли, стал он вновь молодцом хоть куда — быстрым, проворным, чистым. Засияли глаза Вильвушки от любви и счастья. Да другие речки соседские ржавчину с себя поскидывали, серебром отливают, небеса отражают, журчат-щебечут.

 

 

Уже совсем скоро всё царство вновь услышало дивные песни счастливой Вильвы, да смех её заливистый. Красавица речка стала мамой прекрасного ручейка, с глазами голубыми, чистыми, ясными. По слухам, в их счастливом семействе скоро вновь ожидается прибавление.

А люди ту историю помнят, да на ус мотают. Говорят, что сейчас царство Пермское в надежных руках, заботливых.

Сказка ложь, да в ней намёк…